На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

И прозреют, увидевшие это…

Из фронтового блокнота

– Ты напиши, обязательно напиши обо всём, что увидел, – в голосе Фираза слышалась неприкрытая мольба. – Пусть все знают, что они делают с моей Сирией, с моим народом. Пусть ужас поселится в душах людских от зла, чинимого этими нелюдями.

Мы шли вдвоем узкими улочками старого Дамаска от церкви Святого Павла к Большой Мечети Омейядов: православный грешник, не знающий многих канонов, которого однажды привела дорога с войны в храм для покаяния, да так и оставшегося душою в нем, и мусульманин, который сутки назад с упоением рассказывал мне историю христианства, а сегодня с раннего утра потащил меня в храм, чтобы помолиться за души наших сирийский друзей, погибших накануне в Дарайя.

Он вместе со мною стоял на коленях перед иконами, молился по-своему, что-то шепча, в поклонах касался лбом истертых веками каменных плит, ставил свечу и с надеждой устремлял взгляд вверх, туда, откуда с затаённой болью взирал Христос.

Может быть, и грех молиться вместе с мусульманином за души иноверцев: – суннита и алавита – и за брата своего по вере христианина Павла, совсем юного, с русым волнистым чубом и пронзительной сини глазами, – такого можно увидеть только в российской глубинке. Конечно же, он и не Павел вовсе, да только он, смеясь, просил называть его именно так, на наш манер:

– Ты русский, тебе не запомнить имя моё, так что зови, как звали первого христианина на земле сирийской. Я же ведь здесь, среди них, – он взмахом руки с улыбкой на устах обводил рукой тесно толпящихся бойцов, – тоже вроде как первый из христиан апостол Павел. А теперь вот и вы пришли, овцы заблудшие, – и шутливо кивал на меня, Марата, Василия и Фираза.

Всего за несколько дней роднее родней стали эти сирийские ребята из штурмовой группы армейской разведки и не мог отпустить теперь души их без молитвы. А ещё молились мы с Фиразом, чтобы пришёл наконец-то мир на эту древнюю землю.

А потом была мечеть Омейядов и уже Фираз молился по-своему, а я по своему подле саркофага, где находится честная глава Иоанна Крестителя…

А почему нельзя? – можно. Ведь ещё вчера смерть могла быть одна на всех, так почему же сегодня молитва не может быть тоже одна на всех!

***

Фираз – мой сирийский собрат по перу. Вообще-то он врач. Писательским трудом даже на кусок лепёшки не заработаешь, тем более, когда идёт война и давно уже никто ничего не издаёт. Но в клинику, в которой он работал, угодил снаряд и тогда Фираз окончательно взялся за писательское ремесло. Мотается вместе с тележурналистами то в Дарайю, то в Думу, то ещё куда-нибудь, и пишет, пишет, пишет… А ещё снимает: лица солдат и ополченцев, горящие глаза их, чтобы поняли – таких не сломить. Снимает истерзанные тела пленных, женщин, детей и их отрезанные головы, отрубленные руки и ноги, вспоротые животы: даже на мёртвых «идейная» оппозиция (оппозиция чего?! – авт.) не забывает делать бизнес, изымая почки, печень, роговицы глаз. Впрочем, не у мёртвых – органы должны быть живыми…

***

С Фиразом мы познакомились в телестудии. Случайно разговорились после интервью. Упросил Марата взять его с собою: во-первых, наш брат, писатель; во-вторых, русский знает не хуже любого из нас; в-третьих, вряд ли кто поведает историю и культуру страны так, как он. Были ещё аргументы, а тут и ребята подоспели – и сдался наш Марат. Телевизионщики отдали нам Фираза не сразу, да и то с условием: верните в целости и сохранности. Шутка, конечно: у войны своя рулетка.

– Понимаешь, за всю историю Сирии, Господь миловал её от войн этнических и религиозных. Мы были всегда единым народом. Теперь меж нами рознь и недоверие: алавиты не верят ни суннитам, ни шиитам, как не верят им и христиане, а те во врагов записали вчерашних соседей, братьев и сестёр – мир перевернулся. Может быть, эта война образумит нас?

– Война нанесёт столько ран, что кровоточить будут ещё долгие годы, а то и десятилетия. Война, может быть, и санация нации, да только цена ей слишком высока, – заметил я с грустью.

– Это памятник Юсефу аль-Азме – нашему первому министру обороны. Когда французская армия вторглась в только что провозгласившую независимость Сирию, он с несколькими сотнями вооруженных саблями и винтовками вчерашних крестьян перекрыл ущелье Мейсалун, преградив оккупантам путь на Дамаск. Случилось это 3 сентября 1920 год всего километрах в двадцати отсюда. Никто не понуждал их идти на смерть. Знали ведь изначально, что обречены, и полегли все там, в том ущелье вместе с Юсефом, но спасли честь страны. Он так сказал, обращаясь к своим солдатам:

– Мы будем сражаться, чтобы никто и никогда не сказал, что Сирия сдалась без боя.

Абу Вали сбросил газ машины, словно давая осмыслить сказанное Фиразом. Тишина в салоне автомобиля не была гнетущей. К чему слова, коли разговаривают наши души об одном – о судьбе этой терзаемой страны и её будущем. Когда многоэтажки ушли вправо, открывая Дарайю, накрытую покрывалом темно-серого дыма, густо замешенного с пылью разрушаемых взрывами домов, Фираз нарушил молчание:

– Обратил внимание, что памятник повреждён? Это следы пуль и осколков: наёмники напали на Генштаб – он как раз рядом, и Юсеф снова сражался за независимость Сирии вместе со своим народом. Мы ведь сражаемся не за Асада, мы сражаемся за своё будущее и будущее нашей страны. Асад сейчас – это наш Юсеф, поэтому его портреты ты видишь на прикладах автоматов, на куртках солдат, на каждом шагу. Кстати, а вот тогдашнему монарху Фейсалу у нас памятников нет – он не сражался за свою страну.

***

В тот день мы лишь к вечеру выбрались из Дарайя, всё откладывая час расставания с этими людьми, добровольцами¸ взявшими в руки оружие по зову сердца. И казалось, что роднее их нет у нас никого на этой земле. Впрочем, почему казалось? Здесь мы были действительно одной крови.

– Вы русские? Так вы из России? – появившийся в подъезде только что взятого дома пожилой араб с густой седой щетиной, в линялой армейской куртке и стоптанных кроссовках сначала настороженно щупал взглядом нас, прислушиваясь к разговору, а потом, рывком закинув за спину «калаш», стал обнимать, прижимая по очереди к груди и что-то горячо говоря, всю нашу «аннушку» – «АННА-НЬЮС» – Марата, меня, Василия. А в глазах, в его агатовых глазах блестели слёзы радости.

– Что он говорит? – едва выбравшись из его крепких рук, спросил я Фираза.

– Он говорит, что любит Россию, что вместе с русскими он воевал против Израиля и в шестьдесят седьмом, и в семьдесят третьем, что и сейчас Россия с нами, хотя ей самой трудно – она одна, она окружена врагами, как и Сирия. Он говорит, что сейчас здесь решается не только судьба Сирии, но и судьба вашей страны. У него была своя лавка, но он закрыл её – война не приносит ни радости, ни дохода. Народ устал от крови, но она будет литься, если не покончить с этими бандитами здесь, в Дарайя, а затем в Думе, Хомсе, Алеппо. Шакалы окружили Сирию, с их клыков капает слюна, смешанная с кровью. Они уже предвкушают лёгкую добычу, но сирийцев не сломить. Он пришёл, чтобы сражаться, чтобы победить или умереть – выбора нет – и привёл своих сыновей.

– Почему он говорит от имени сирийцев? Ведь и на той стороне тоже сирийцы, – перебил его я.

Фираз перевёл ему и тот с укоризной покачал головой и стал говорить, но уже без горячности, и в голосе его сквозила усталость. Фираз слушал его, ничем не выдавая эмоций, и вновь повернулся ко мне:

– Он сказал, что родился сирийцем и хочет умереть тоже сирийцем. Сирия – это их мать, а разве можно причинять боль матери? Те, кто сейчас окружён в Дарайя – уже не сирийцы, раз убивают свою страну. Они продажные собаки. Он говорит, что если мы не выстоим, то Сирию ждёт судьба Ирака и Ливии – раздел страны на воюющие территории. Поэтому он здесь со своими мальчиками.

***

Вечером мы сидели уже в кругу сирийских писателей в их домашней «резиденции» – несколько комнат в старом, типичном для Дамаска, доме, на столе традиционные сладости и кофе, – делились впечатлениями, но они хотели больше слышать о России, чем говорить о происходящем здесь.

Муршид, осторожно гася окурок «Житана» в пепельнице, заметил:

– А что говорить о Сирии? Она сражается, и иного выбора у нас нет. В марте прошлого года я сам выходил на демонстрации – я не во всём согласен с Асадом и не скрываю этого, но сейчас мы все должны быть вместе – против нас сражается исламский радикальный интернационал. Это просто ночной мрак, в котором ни книг не прочесть, ни даже глаз не рассмотреть. Ты знаешь, – Муршид поднял взгляд своих мудрых глаз, – а ведь они стали убивать врачей, писателей, артистов, преподавателей. Они хотят ввергнуть нас в средневековье. Европа называла просвещение ересью и сжигала его носителей на кострах. Американцы тоже вешали и сжигали, но только чернокожих. Так рождалась демократия. Теперь они кровью залили светские арабские страны, разрушив их и открыв путь салафизму.

В разговор вмешивается Риад – поэт из Харасты, пригорода столицы. Несколько дней назад мы познакомились с ним, когда делали репортаж: перед нашим приездом мины сначала легли прямо на детскую площадку, потом густо прошлись по верхним этажам пятиэтажек, а в довершение снайперы открыли огонь со стороны Думы по окнам квартир. Осколки мины едва не прошили крохотное тельце новорожденной девчушки – её прикрыла мама, врач, принимая их в себя. Спасла не в силу клятвы Гиппократа, а в силу материнского инстинкта. До этого дня, до этого часа спасала больных в городской больнице. Теперь она появится там нескоро...

Тогда Риад подошел к нам и с болью произнес:

– Почему они нас убивают? За что?!

Он снял с полки книгу:

– Это «По ком звонит колокол» – роман американца, ненавидевшего войну. Теперь я вкладываю другой смысл в эту фразу: он звонит по тем, кто принёс боль и страдания нашей родине. Эти жирные коты из-за океана натравили на нас крыс Аль Каиды, но они просчитались – наш народ не сломить. И я от имени наших поэтов, писателей, литераторов, нашего народа хочу сказать: «Спасибо, Россия, что ты есть, что сейчас ты прислала к нам своих сыновей, чтобы они, вернувшись, донесли слово правды о Сирии».

Я взял книгу – арабская вязь на серой обложке. Открыл титульный лист: на меня устало смотрел с чёрно-белой фотографии старик Хэм – Эрнест Хэмингуэй. Даже не устало – осуждающе, словно спрашивая: «А что ты сделал, чтобы здесь перестала литься кровь?»

На плечо легла широкая ладонь Фуада, писателя из Идлиба, специально приехавшего на нашу встречу:

– Ваша «АННА-НЬЮС» взорвала информационную блокаду, и мы этого не забудем. Вы сделали и делаете больше, чем все официальные агентства мира – вы рассказываете правду. Народ вас читает, слышит, видит и благодарит вас. Только вы показываете лицо войны: растерзанные насильниками тела женщин и детей, отрезанные головы, руки, ноги, разрушенные дома. Может быть, в заплывших равнодушием мозгах европейцев наконец-то наступит прояснение. Может быть, наконец-то поймут, что их демократия несёт смерть и разрушение, право на смерть, а не право на жизнь.

***

Мы расстались ближе к полуночи – всё никак не могли наговориться. Впервые за все время пребывания здесь ночь рассыпала над Дамаском звёзды – большие, белые, мерцающие, несущие умиротворение. И все равно что-то беспокоило, чего-то не хватало.

– Марат, – я тронул Марата Мусина за рукав куртки, – Вроде всё замечательно: и звёзды, и тишина разлилась, а на душе что-то неспокойно, будто чего-то не хватает.

Марат остановился, вслушиваясь в ночь, а потом сказал с грустью в голосе:

– Канонады не слышно и никто не стреляет. Быстро привыкаешь к голосу войны, а отвыкаешь не сразу.

– Лучше бы и не привыкать, дружище. Этой привычке душа противится.

– Ну, вот и будем продолжать бороться с дурными привычками, – улыбнулся Марат.

– Будем, Марат, конечно будем. И словом, и делом.

Дамаск-Москва-Белгород

Сергей Бережной


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"